Кто такой музеолог на самом деле? Это скучающий сторож в зале или универсальный специалист, который умеет все: от оцифровки негативов до создания квестов? Сотрудник Музея истории, археологии и этнографии Сибири ТГУ Даша Дзюба подробно рассказала о своей работе. В материале вы узнаете о профессиональной деформации, из-за которой все путешествия превращаются в проверку музейных витрин, о бытовых лайфхаках для сохранения экспонатов и о том, почему найденные на заднем дворе «сокровища» — это не ваш личный клад.
Расскажите, немного о себе, чем занимается музеолог? Что входит в ваши обязанности, как проходит ваш обычный рабочий день?
Я закончила Институт искусств и культуры, кафедру музеологии и культурологии, по направлению музеология и охрана объектов природного и культурного наследия. Теперь работаю в музее истории, археологии и этнографии Сибири имени Василия Марковича Флоринского при Томском государственном университете. У меня есть три основных направления деятельности. Первое – это экскурсовод. Я провожу экскурсии по музею и музейные занятия. «Говорящая голова», назовем это так. Второе – разработка музейных занятий: квесты, квизы. И третья моя деятельность заключается в работе с коллекцией стеклянных фотонегативов: их оцифровкой, атрибуцией, описанием и постановкой на музейный учет. Также я занимаюсь организацией выставок. Музеолог может быть экскурсоводом, методистом, фондовиком. По сути, это все очень-очень много кусочков одной профессии.
Вас на занятиях учат просто сидеть и следить за экспонатами?
Конечно нет! У нас был обязательный блок предметов, связанных с этнографией Сибири – это особенность региона такая, а также этнографией других народов. Обязательно изучали материальную культуру (костюмы, посуда, то, чем мы пользуемся каждый день). Это такой прикладной блок. Второй блок предметов был связан с историей музеев, более ознакомительный. Потом у нас был блок, связанный с экспозиционной деятельностью: как должны располагаться предметы в экспозиции, чтобы людям было не просто интересно, но и информативно. Мы обязательно проходили и промышленные выставки. Мы также занимаемся атрибуцией, консервацией и реставрацией предметов, даже можем участвовать в археологических раскопках. А те самые люди, которые сидят в экспозиционных залах, называются смотрителями, и смотрителем может стать в целом любой желающий.
Музеологи сами ходят по другим музеям на экскурсии? Есть ли другое восприятие выставок из-за профдеформации?
Все мои друзья и родственники меня ненавидят, потому что если мы едем куда-то путешествовать, в первую очередь мы идем в музеи. Профдеформация, конечно, есть, потому что на самом деле в музеях не всегда все делают так, как должно быть по правилам. В музейных залах много мелких вещей, которые обычно люди не замечают. Например, когда открылся музей НКВД уже после реконструкции, мы пришли на выставку, и первые десять минут просто восторгались тем, как круто опечатаны витрины. У нас есть ещё в России такая проблема, что не так много зданий построено непосредственно для музеев. Из-за этого ты видишь всякие нарушения: например, витрины стоят близко к батареям, влажность низкая. У нас была потрясающая преподавательница – Пилецкая Людмила Васильевна, она работала в художественном музее в 90-е. И мы как раз проходили правила сохранения предметов в фонде и в экспозиционном зале. Мы, естественно, дети, рождённые в сытые времена, спрашивали: «Ну а что, они себе не могут купить увлажнитель и кондиционер?» Она отвечала: «Нет, не все могут. Поэтому, девочки, берем тряпочку, смачиваем ее и кладем на батарею, поддерживаем влажность таким образом». У нас очень много музеев в стране, и не всем можно создать все условия, которые им требуются.
Есть еще какие-нибудь бытовые лайфхаки вроде тряпочки на батарее?
Ну, вот, например, мы недавно делали выставку для «Ночи музеев». Нам нужно было создать высотный подиум, а подставок не хватало. Мы не придумали ничего лучше, чем взять книги из музейной библиотеки, сложить их горкой и накрыть все тканью. Мы это зафиксировали, даже попрыгали, проверили, чтобы ничего не падало. Часто приходится выкручиваться такими способами.
Кто, кроме школьников, ходит на экскурсии?
Ну, да, в основном школьники. У нас почти все программы, которые сейчас существуют, направлены на эту аудиторию. К нам в музей ещё ходят первокурсники университетов. А вот Зоологический музей, например, всегда бьет все рекорды по посещаемости – родители с детьми, конечно, в восторге. К нам тоже иногда приходят родители с детьми, но это обычно какой-то очень восторженный папа, который сильно интересуется археологией, и его чуть менее восторженный сын. Вообще, разные люди приходят, но, конечно, школьники – это основной поток. Часто у них нет выбора, и я как экскурсовод это понимаю – я сама была таким же школьником, поэтому я всегда пытаюсь их скорее развлечь, потому что для меня главное, чтобы они получили удовольствие. Конечно, к нам много ходит профессионалов с конкретным запросом. Им я скорее не «вожу экскурсию», а у нас выстраивается диалог. Ну и музей – это достаточно туристическая история, приходят гости Томска.
Правда, что самое страшное для вас – это посетитель с едой, напитками и желанием все потрогать руками?
– Ой, это сложный вопрос. Еду, конечно, нельзя. К напиткам в закрытых тарах я не так строго отношусь, но вообще, тоже нельзя. Конечно, бывают эксцессы: например, могут на тумбу с текстом поставить банку с напитком. Недавно был класс, они нащелкали семечек. Все равно, когда рассказываешь экскурсию, ты видишь только тех людей, которые тебя слушают. Что там происходит за ними, ты не видишь. И вот когда они успели – я не знаю.
Потрогать тоже пытаются постоянно, и часто это проблема открытого экспонирования. Металлические костюмы и стрелы – все, до чего могут дотянуться. У нас есть металлические колокола, они стоят на входе. Их не только трогают, на них даже облокачиваются. Я считаю, что все равно должна быть граница между предметом и зрителем. И с этой точки зрения я, конечно, очень люблю свою работу, потому что у меня есть карт-бланш на то, чтобы это все трогать.
Ваш любимый фильм – это «Ночь в музее»?
«Ночь в музее» – супер, очень люблю этот фильм, но Бен Стиллер там не музейщик, а охранник. У нас есть костюм самурая в музее, и каждый раз, когда вечером я закрываю музей одна, мне кажется, что он оживёт и нападёт на меня. Бывает жутенько. А на мой выбор профессии повлиял фильм «Мумия», потому что там главная героиня работает в библиотеке-музее, и я хотела быть как она.
Правда, что у всех музеологов есть свой «музейный стиль»? Как обычно выглядит «типичный» музеолог в наше время?
Точно сказать не могу, мне просто кажется, что мы все очень странно одеваемся. Это люди с очень специфичным взглядом на мир, и это также выражается через одежду. Такие люди хорошо выглядят, но это всегда с каким-то приколом. У меня была ситуация не так давно: я ехала на такси в Дом искусств, и водитель спросил, не искусствовед ли я. Я ответила, что работаю в музее. Он сказал, что сразу понял это по моему пальто – такие обычно носят искусствоведы и культурологи.
Были ли в вашей практике экспонаты, которые нельзя было выставить из-за цензуры или этических соображений?
В моей практике такого не было, но мы с опаской иногда показываем предметы религии просто потому, что это может вызвать нежелательную реакцию. Могут быть вопросы с оскорблением чувств верующих.
Вы принимаете предметы частных коллекционеров?
У каждого музея обязательно должна быть концепция комплектования фондов. Очень часто музеи могут не принимать предметы, потому что они просто не входят в их рамки. Такие предметы возвращаются владельцу. Например, у нас семь музеев в составе музейного управления ТГУ, и среди них нет художественных. Пару лет назад нам предлагали передать картины. Мы отказали, потому что у нас даже нет фондов для этого, а создавать отдельный фонд для нескольких картин мы не можем.
Какой экспонат в вашем музее (или в мире) вы считаете самым переоцененным?
Любой музейный предмет, если он уже имеет статус музейного, значит, человечество как общественность наделило его каким-то культурным символом, значит, что он что-то значит. Поэтому с этой точки зрения я не считаю, что в принципе есть какие-то переоценённые экспонаты. Конечно, есть телеграм-канал, который называется «Шедевр госкаталога» (в госкаталоге ведётся учёт всех музейных предметов и коллекций), там можно найти много забавного. Особенно региональные музеи иногда хранят очень странные вещи. Выкладывали, что в каком-то музее хранится бесплатный карандаш из IKEA. Вообще, есть основной фонд, в нём те предметы, которые имеют огромную ценность, и есть вспомогательный фонд – туда обычно попадают предметы, которые имеют какую-то значимость, но это чаще всего сопроводительные материалы. Не всегда это так очевидно. Я как-то смотрела в госкаталоге: в Новосибирском художественном музее хранится афиша с Человеком-пауком. Я, конечно, сначала опешила, а потом поняла – действительно, лет через 40 это будет важным историческим материалом.
Если ты нашел на заднем дворе сокровища, ты можешь на них разбогатеть, как показано в фильмах?
Если вы находите какой-то предмет, особенно в земле, нужно сразу звонить в ближайший музей, чтобы приехали археологи и всё достали. Потому что это может оказаться большой ценностью, археологическим памятником, и это должно быть сразу зафиксировано специалистами. А ещё важно не забывать, что это все – федеральная собственность. К сожалению, существуют «черные копатели». Это люди, которые не имеют права заниматься раскопками, у которых нет образования и открытых листов (документ, который даёт разрешение на раскопки). Они ходят с металлоискателями, смотрят архивные документы, чтобы понимать, какую зону охватывать, и просто едут и копают. Проблема в том, что они разрушают памятник, перемешивают исторические слои. Археологам после этого восстановить местность будет очень сложно, а иногда невозможно. Я, конечно, не думаю, что мы занимаемся чем-то из ряда вон выходящим, мы не спасаем человеческие жизни, но мы спасаем и сохраняем реальную историю.
Какой вопрос о вашей работе вам задают чаще всего и от какого вопроса вас уже тошнит?
Как моя профессия связана с музыкой. Если мы не говорим, например, про работу в музеях музыки, то никак. Корень «муз» в слове «музеолог» (в русском варианте ещё бывает «музеевед») – от «музея». Люди, которые занимаются изучением музыки, называются музыковеды. Я поэтому никогда не говорю, что я музеолог, на самом деле. Я говорю, что я музейный сотрудник. Ну и в целом это такая история, что люди не понимают, что музей – это огромный механизм и организм, в музее ты никогда не сидишь спокойно. То есть не может быть такого, что у тебя ничего никогда не горит. У тебя горят сроки, горят сдачи коллекций, экспертизы. Занятия надо разработать, экскурсию провести, в музее очень часто ты просто в мыле. Музеолог – это вообще неспокойная профессия, я не знаю ни одного музейщика, у которого нет тревожного расстройства, если честно.
